Настоящая экономика

Архив рубрики «Сущность денег»

При понимании денег как формы общественной связи или формы производственных отношений раскрывается тайна денег и денежной власти или так называемый денежный фетишизм. При капитализме судьба людей зависит от денег. Безработица является результатом капиталистического накопления. Почему же безработные обречены на голодную смерть? Потому что у них нет денег. А почему у них нет денег? Потому что капиталисты не дают им работы. Но капиталисты в периоды кризисов сокращают рабочих, видимо, потому, что их товары не находят сбыта. Следовательно, опять-таки потому, что у покупателей нет денег. Таким образом кажется, что именно в деньгах заложены причины социальных бедствий и что, следовательно, деньги это такая таинственная сила, которая управляет судьбами человечества.
Буржуазия, конечно, заинтересована в том, чтобы этот денежный фетишизм всеми способами поддерживать, ибо если все зависит от высшей, находящейся вне власти человека силы—денег, то необходимо подчиниться этой силе. Если безработный не имеет гривенника на хлеб, а миллиардер Морган располагает таким денежным богатством, которого хватило бы на сотни тысяч трудящихся, то такова, мол, «природа вещей», рок человечества, всецело зависящий от «священного кумира» — «золотого тельца».
Вот почему и буржуазные экономические теории большей частью также являются фетишистическими. Они рассматривают стоимость, деньги,- капитал и т. д., как вещи, но не как вещную форму социальных отношений. Маркс же, наоборот, прежде всего вскрывает за этими «вещами» социальные отношения. Тем самым исчезает и вся таинственность денег. Конечно деньги сами по себе неповинны в социальных бедствиях, ибо они только служат формой общественной связи.. Освободиться от «власти денег» (в действительности же от власти определенного класса — капиталистов) и тех несчастий, которые трудящимся приносит эта «власть», можно только путем коренного изменения самого строя общественных связей. Это изменение должно заключаться в превращении рыночной, денежной формы организации общественного труда, с присущими ей разделением общества на классы,, анархией производства, кризисами и безработицей, в сознательно, планомерно и в интересах всего общества регулируемую систему организации труда. Но для этого необходимо прежде всего лишить капиталистов монополии на средства производства. Таким образом, если мы в теории раскрываем сущность денежною фетишизма и срываем с-денег маску таинственности и сверхъестественности, то от этого еще не исчезает денежный фетишизм на практике, т. е. господство человека над человеком, принявшее форму господства вещи над человеком. Этот фетишизм .может быть устранен только перестройкой общества на социалистических началах. При социализме производственная связь людей осуществляется непосредственно, но не  как при капитализме. Вот почему при социализме не будет места ни; для денежного, ни для товарного фетишизма.

Выяснив развитие денег из формы стоимости (отношения стоимостей), мы тем самым уже дали общее определение деньгам. Читателю теперь не представит труда понять следующее общее определение денег, данное Марксом: «тот специфический товарный вид, с натуральной формой которого общественно срастается эквивалентная форма, становится денежным товаром и функционирует в качестве денег. Играть в товарном мире роль всеобщего эквивалента делается его специфической (т. е. особенной) общественной функцией, а следовательно его общественной монополией». Или иначе: «Особый товар, являющийся равнозначащей формой меновой стоимости всех прочих товаров, или меновая стоимость всех товаров, как особый выделенный товар, есть деньги» (Марке).
Необходимо твердо запомнить тот вывод, к которому мы пришли: деньги—это не просто товар, но особый товар—всеобщий эквивлент. Деньги являются всеобщей формой стоимости, воплощением абстрактно-общественного труда, а вмесме с тем и формой меновой связи товаропроизводителей; формой соединения частного труда в систему общественного труда.

Поскольку роль всеобщего эквивалента прочно монополизируется за одним определенным товаром, этот товар становится деньгами. Следовательно деньги — это не просто товар, как считают металлисты, но товар особого рода, являющийся всеобщим эквивалентом или всеобщей формой стоимости всех прочих товаров. Как таковой он лишен потребительской стоимости, представляя собой лишь воплощение стоимости. Или — противоречие потребительской стоимости и стоимости теперь выражается как противоречие товара (его лотребительскоп стоимости) и денег как воплощения его стоимости (меновой).
Поскольку закрепление эквивалентной формы за определенным товаром уже произошло, поскольку, следовательно, этот товар стал деньгами, мы можем эту форму стоимости назвать денежной формой стоимости. Именно в этой форме стоимость находит свое окончательное, всеобщее и единообразное выражение, и вне этой формы стоимости не может существовать развитое товарное хозяйство.

В простой форме стоимости мы имели изолированное (отдельное) выражение стоимости единичного товара в другом единичном товаре. Но такое положение, когда обмен ограничивается только двумя товарами, возможно в самых примитивных (неразвитых) условиях, лишь при зарождении обмена, когда весь строй хозяйства был не товарным, но натуральным.
Здесь обмен не правило, но исключение, т. е. случайность, и в силу этого простую форму стоимости мы можем назвать также случайной формой стоимости. Но если эта «случайность» повторяется все чаще и чаще, если обменивается не один товар, но ряд товаров друг на друга, то, очевидно, что эта простая форма стоимости будет развиваться и усложняться. При наличии нескольких товаров в меновом процессе мы имеем уже пе единичное равенство двух товаров, но более или менее длинный ряд равенств. Например:
1 метр сукна = 4 топорам или 15 килограммам сахара, или 12 парам чулок, или 3 грам. золота.
Следовательно здесь мы имеем развертывание ряда простых меновых отношений или развернутую форму стоимости. Если при простой форме стоимости величины стоимости товара А не представляло для нас затруднений, ибо величина этой стоимости имела выражение исключительно в одном единственном товаре (топорах), та теперь дело обстоит гораздо сложнее. Величина стоимости сукна выражается не в одном товаре, по в длинном ряде товаров, каждый из которых служит эквивалентом. Но при таком хаосе эквивалентов очень трудно судить о величине относительной стоимости товара.
Но чем чаще совершаются меновые акты, чем больше товаров вовлекается в сферу обмена, чем больше развиваются меновые связи между производителями, тем все настоятельнее становится необходимость устранения множественности эквивалентов и приравнивания вновь вступающих в обмен товаров к стоимости одного определенного товара эквивалента. Прочные меновые связи производителей невозможны без этой определенности эквивалента. А наиболее определенной, общеизвестной для товаропроизводителей является стоимость тех товаров, которые чаще других вступают в меновой процесс и, следовательно, чаще других выражают величину своей стоимости в других товарах. Допустим, что среди упомянутых товаров развернутой формы стоимости сукно чаще других вступает в меновой процесс и. следовательно, его стоимость является общеизвестной, определенной. Если в нашей формуле 1 метр сукна выражал свою стоимость в топорах, сахаре, чулках и т. д., то, перевернув расположение членов этой формулы, мы получим следующее выражение, при котором стоимость сукна становится на положение эквивалентной стоимости для всех прочих товаров.

В натуральном хозяйстве, где все работают сообща и где глава племени распределяет все произведепное или награбленное, пет места товару. Товар существует только там, где продают и покупают. Особенность товара в отличие от продукта состоит в том, .что товар производится не для собственного потребления, но для продажи; для того, кто произвел товар, последний не имеет потребительской стоимости, т. е. не является средством потребления. Смешно было бы предполагать, что фабриканту, вырабатывающему в день 100 тыс. пуговиц, действительно нужны эти пуговицы. Для него этот товар не имеет никакой потребительской стоимости, но зато обладает меновой стоимостью, т. е. может быть продан.
Но, с другой стороны, этот товар обладает меновой стоимостью и может быть продан только потому, что в обществе действительно имеются люди, которым эти пуговицы нужны и для которых, следовательно, этот товар имеет потребительскую стоимость. Следовательно, меновая стоимость обязательно предполагает потребительскую стоимость, и эти две души заключены во всяком товаре. Для производителя товар имеет меновую стоимость только потому, что он не является для него потребительской стоимостью; наоборот, для покупателя этот товар имеет потребительскую стоимость как-раз потому, что он лишен для него значения как меновая стоимость, поскольку товар покупается не для перепродажи, но для потребления. В этом— противоречие товара. Он является одновременно и потребительской стоимостью и стоимостью.
Специфической (особенной, своеобразной) чертой товара является не потребительская стоимость, которая присуща продуктам труда во всяком обществе, но его меновая стоимость. Последняя представляется как определенное количественное отношение одного товара к другим товарам, как равенство товаров. Стоимость товара выражается в равенстве его с другим товаром, и вне этого выражения она не может проявиться.

Цена товара—это единственный барометр, по которому капиталисты узнают о «рыночной погоде» и в соответствии с этим решают вопрос о том, что следует и чего не следует производить.
С этим барометром мы должны ближе познакомиться. Цены товаров от долей копеек до миллионов рублей аналогичны градуснику, деления которого от 0 могут подниматься вверх и вниз. Но чтобы, понять, что такое цена товара, мы должны прежде всего определить природу самого товара и выяснить, каким образом стоимость товаров выражается в этом бесконечном «градуснике цен», т. е. мы раньше всего должны познакомиться с товаром и его стоимостью. Это самый трудный момент теории денег.

Отличие капиталистического и вообще товарного общества от первобытного натурального хозяйства и от социалистического общества заключается в отсутствии центрального органа или лица, который руководил бы всем процессом общественного производства и распределения продукции между потребителями. Никто не указывает капиталистам, в какие именно отрасли производства они должны вкладывать свои капиталы, сколько и каких именно товаров они должны производить и, наконец, какими способами производства (например машинным или ручным путем) нужно производить эти товары. Каждый отдельный капиталист решает все эти вопросы по своему собственному усмотрению. На основе стихийных регуляторов, «слепых» законов устанавливается известное «равновесие» между отдельными частями капиталистического целого. Однако, это «равновесие» является случайным моментом среди постоянных отклонений и колебаний системы. Так для того, чтобы общественная потребность в текстильных изделиях была удовлетворена, необходимо, во-первых, чтобы все капиталисты этой отрасли в целом произвели определенное количество разных сортов товаров, во-вторых, для этого необходимо, чтобы целый ряд других отраслей производства, как-то: производство сырья (хлопок, шерсть, лен), машиностроительное производство, угольная промышленность и т. д., и т. д. доставили для текстильной промышленности опять-таки вполне определенное количество нужного рода товаров.
Как же это «равновесие» устанавливается? Кто заставляет капиталистов производить как-раз определенные товары, в определенном количестве и определенными способами производства?
Общеизвестно, что рыночные цены товаров направляют действия каждого отдельного капиталиста. Последний будет производить только те товары, цены на которые сулят ему прибыль. Далее он будет расширять свое производство лишь до тех пор, пока количество товаров не превысит спрос, и цены товаров не упадут до такого уровня, который не даст ему никакой прибыли или даже принесет убыток. Наконец для производства этих товаров он должен применить лишь такие способы производства, которые оказываются, как говорят, рентабельными, т. е. прибыльными. Он не может производить ткань ручным способом, если другие производят машинным способом.

Наша попытка определить деньги на основе поверхностных наблюдений завела нас в тупик. Сначала мы нашли, что деньги — это государственные знаки, а потом оказалось, что деньги — это просто товар-золото, такой же товар, как и пшеница, сукно, обувь, чай, алмазы и т. д. Какое же определение более правильно? Очевидно ни то, ни другое! Оказывается, мы были слишком самоуверенны, когда вначале заявили, что деньги такая простая вещь, которую нечего изучать. Мы не знаем, что такое деньги: мы пока не смогли даже дать им общее определение.
Покупки, продажи, уплаты долгов, налогов, и т. п. — все это действия, в которых проявляются экономические связи людей. Поскольку же все эти действия осуществляются при посредстве денег, постольку очевидно, что деньги есть прежде всего «инструмент» этих общественных экономических связей. Чтобы понять и правильно определить этот инструмент, мы не будем слепо следовать за нашими поверхностными представлениями о деньгах, но постараемся представить себе тот общественный хозяйственный «механизм», который не может действовать без денег. Мы, следовательно, должны понять общественную роль денег их место в экономической системе. Вместе с тем мы поймем сущность денег и сможем дать такое определение денег, которое будет действительно научным.

Так учит металлистическая теория денег, противоположная ранее названной — государственной или номиналистической 4 теории. Металлистическая теория так же стара, как и номиналистическая: ее развивали идеологи торгового капитализма еще в XVI и XVII вв. В новейшее время эта теория была развита немецким ученым Карлом Дилем в ряде его трудов, один из которых «Золото и валюта» переведен на русский язык.

Достаточно вспомнить довоенные условия нашей хозяйственной жизни или присмотреться к современной, например американской, действительности или, наконец, обратиться к хозяйственной истории разных стран и народов, чтобы убедиться в односторонности и, следовательно, неправильности такого определения денег. До войны у нас основными деньгами были пяти- и десятирублевые монеты; каждая пятирублевая монета заключает в себе 87,12 долей определенного товара высокой ценности — золота. Что же касается пяти- и трехрублевых «кредитных билетов» и серебряной и медной разменной монеты, то все они служили лишь дополнением к основным деньгам—золотым. В любой момент и в неогра ничейном размере их можно было обменять на золото. Золотые же монеты были не чем иным, как частицами золотого товара, и роль государства в отношении этих денег сводилась, лишь к тому, что государство путем чеканки устанавливало фактический вес и пробу этих кусков золота. Каждый мог принести на монетный двор и получить обратно это же золото в форме денег той же ценности, за вычетом, ничтожной суммы за чеканку. Следовательно в этом случае мы уже не можем говорить, что деньги — это государственные знаки. Этими знаками лишь удостоверяется качество товара, подобно тому как известные торговые фирмы ставят свою марку на товаре, и это освобождает публику от необходимости испытывать каждый раз качество этого товара. Но от того, что на чае было написано «Губкин-Кузнецов, сорт А», чай не переставал быть чаем; точно так же от того, что на золотых монетах .был отчеканен двуглавый орел и на них было-написано, что 10 рублей содержат в себе столько долей чистого золота, эти деньги не переставали быть золотом, но лишь с маркого государства.
Итак наблюдение над хозяйственной практикой теперь приводит нас к совершенно противоположному выводу. Деньги—это не государственные знаки, но товар золото, такой же товар, как и все прочие. И только потому, что деньги—это товар, мы можем этот товар обменять в соответственной стоимости на все прочие товары. Отсюда как будто бы покупка на деньги есть то же, что простая товарная мена-Роль же государства здесь сводится лишь к тому, что оно ставит свою «марку», т. е. удостоверяет качество этого товара-золота.